От рассвета до заката

Рассвет
Светает...:)
Снимок Даниила Симонова.

Многие думают, что работа в газете — это вдохновение и парящий творческий полет. Это не так. На самом деле газета — это тягомотная ежедневная рутина, выматывающий из тебя душу вон конвейер.

Это каторга, на которой надо изо дня в день, даже когда на пределе, вкалывать… От рассвета до заката. И каторга эта — по доброй воле и пожизненная.

 

 

Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный...

И. Бродский

 

Ергин
Энгельс Алексеевич Ергин.
Снимок Владимира Макарчука.

Ергин

— Молодой человек, вы кого-то ищете?
Рука мнет в кармане несколько листочков из тетрадки в клетку.
— Я? Нет… То есть, да.
— И кого бы вы хотели увидеть?
— Ну, для начала… хотя бы главного редактора!
— Всего лишь?! Ну, идемте!

Тороплюсь вслед за выбиваемой тонкими каблучками быстрой дробью в противоположный конец коридора. Она смолкает возле двери, на которой висит табличка «Редактор газеты «Алапаевская искра» Э.А. Ергин»:
— Энгельс Алексеевич, здесь вас какой-то молодой человек разыскивает…
И после паузы, мне:
— Заходите!

В кабинете стоит, опершись руками об огромный стол и склонившись над лежащим на нем «белком», невысокий, круглый, словно тщательно отлекаленный старательным чертежником, человечек.
Мельком глянул на меня:
— И зачем я вам понадобился?
Я вытащил из кармана свои листочки:
— Я стихи принес… Посмотрите.
— Вообще-то мне сейчас вот полосу нужно срочно посмотреть…
— Ну, она же никуда не денется…
Он снова глянул на меня, уже не мельком:
— А вы сейчас уйдете, и больше уже никогда не вернетесь… Так? Ну, давайте…
И он стал строчка за строчкой читать мои дрянные, никуда не годные стишки. Когда листочки кончились, хмыкнул, и как-то, словно маясь, словно ему было неудобно за меня, стал что-то говорить про ритм, про рифмы, про не свои мысли, про общие места… Я его прервал:
— Не хотите, что ли, печатать? Давайте назад…
Сунул листочки в карман, и, задыхаясь про себя ругательствами, самыми цензурными из которых были «козел» и «старый хрен», двинул из кабинета.
А он вдруг, уже не маясь, сказал мне вслед:
— Не надо печатать эти стихи, потом жалеть будете… Лучше ведь напишите!

Вовремя остановил.
Сейчас не останавливают.
И потому часто, открыв сегодня свежий номер, неважно, «Алапаевской искры» или «Алапаевской газеты», и наткнувшись на очередную, забитую графоманским отстоем «поэтическую страничку», я, чертыхаясь, плющу её в комок и отправляю в урну:
— Совсем оборзели, мать вашу! Ергина на вас нету…

Таня Мосяева

Знакомство состоялось неожиданно. На мосту.
Идущая навстречу незнакомая девушка вдруг уперлась мне в грудь раскрытой ладошкой:
— Постойте! Вы – Олег? Вчера, на вечере афганцев, читали ваше стихотворение… Я сейчас пишу об этом вечере... Вы не против, если мы напечатаем ваши стихи в газете?

Стихи про Афганистан попросил написать Юра Раптанов — это был единственный случай, когда я всерьез написал «датские» стихи. И они, как любые «датские» стихи, были, в общем-то, ни о чем. Но тех, кто прошел через Афган, они чем-то зацепили. Может тем, что в них не было привычного бодрого блям-блям-блям, я их писал как реквием, как скорбную траурную мессу, хотя и накачанную под завязку напыщенным дутым пафосом.

Впрочем, перед тем, как напечатать, траур подретушировали – вместо «посвящается павшим в боях на афганской войне», появилось «посвящается тем, кто до конца выполнил свой интернациональный долг в Афганистане», а «далекие вершины афганских хребтов» приблизили, вымарав этот политически неуместный эпитет — «далекие»… В общем, идеологическая цензура на корню пресекла мою «афганскую диверсию».

Тане я обязан и своей первой публикацией в «АИ» не стихов.

Это был 1985 год, я тогда носился с идеей создания при кинотеатре «Урал», где работал киномехаником, киноклуба – в конечном итоге мы с Надей Макагон, тогда инструктором то ли горкома, то ли райкома комсомола, его создали, и по выходным, на дневном сеансе, я стал крутить «элитарное кино» — Феллини, Бюнюэля, Трюффо, Тарковского, Балаяна, Германа, Сокурова…
Таня предложила написать об этом в «АИ».

Я написал. Название у корреспонденции было убойное – «СКРЫМТЫМНЫМ»! Как она мне потом сказала, Ергин на него поморщился, но пропустил… Только рядом с моей подписью, через запятую, поставил — «рабкор»!
После этого я поклялся, что больше ноги моей в «АИ» не будет, и на целых семь лет забыл туда дорогу.

А Таня вскоре после этого уволилась из «АИ» и уехала из Алапаевска.

 

Важенина
Римма Степановна Важенина.
Снимок Владимира Макарчука.

Римма Степановна

В 1992-м я получил модные в то время «корки» с записью, что я закончил Уральскую школу менеджеров и брокеров, и в последнем качестве даже могу самостоятельно работать «в ринге».

По этому случаю я «круто» экипировался – надел костюм, безвыходно висевший в шкафу аж со школьного выпускного, позаимствовал «на время» кожаное пальто, перчатки и «гэдээровскую» шляпу, разорился на галстук и «дипломат»... Полагал, что такой «прикид» должен произвести на всех моих будущих работодателей очень внушительное и благоприятное впечатление. Можно было отправляться «брокерить» по городским предприятиям и организациям, и первой из них, а, как выяснилось впоследствии, и последней, на моем пути оказалась редакция газеты «Алапаевская искра».

Так я попал в лапы к Важениной. Она тогда была председателем созданного при «АИ» для изыскания для редакции дополнительных средств Фонда поддержки – тираж газеты, как и вся страна, летел в пропасть... Я её убедил, что такие средства можно — с моей помощью, конечно — изыскать на бирже «Гермес» в Тюмени. Но чтобы я там смог работать, редакции нужно будет сначала купить там для меня торговое место.
— И сколько это будет стоить?
— 27 тысяч…
— Ого!
За эти деньги тогда ещё, даже несмотря на начало «гайдаровских» реформ и взлет цен, можно было приобрести три новенькие «девятки»… И тем не менее, через неделю я уже был «в ринге» на «Гермесе»: покупал сетку-рабицу для «Алапаевсклеса», столы и стулья для ВСМЗ, телевизоры для универмага в Артемовском, портьерную ткань для какого-то магазина в Реже и продавал металлообрабатывающие станки со станкозавода… За два месяца я «отбил» эти 27 тысяч назад, но тут правительство запустило печатный станок, и биржи по всей стране загнулись за ненадобностью.

И тогда Важенина предложила мне попробовать писать:
— О чём, Римма Степановна?
— Да вот мы про общество охотников и рыболовов давно ничего не писали, сходи, поговори…

Сходить я смог. Поговорить тоже. А вот когда сел писать – ну, никак. Просидел за письменным столом с полудня до полуночи и написал только одно предложение: «Как красива вокруг нас окружающая среда…». С этим и отправился наутро в редакцию.
— Ну что, написал?
— Сейчас напишу… Заявление по собственному!
— Не выдумывай давай…
— Да не получается нифига, Римма Степановна!
— Лучше расскажи, что у них там, у охотников, делается…
И я рассказал.
— Ну и чего ты? Садись, и, как вот сейчас рассказал, так и напиши.

Я сел – и вдруг все встало на место, слова, как будто сами собой начали сплачиваться в предложения, предложения – в эпизоды, и я мигом накатал целых четыре страницы! Глянул на часы – оказывается и получаса не прошло…
Заявление я порвал.
И остался в «АИ»… на восемнадцать лет! Правда — с уходами и возвратами.

 

Пауесов
Николай Александрович Пауесов.
Снимок Владимира Макарчука.

Николай Александрович Пауесов

Я впервые обнаружил его в соседнем кабинете наверное не ранее, чем через полгода после того, как начал работать в «АИ». Потому что он тихо и незаметно туда приходил, тихо там работал, и также тихо и незаметно оттуда уходил.
Всегда в свежей безукоризненно выглаженной рубашке. В брюках, отутюженных так, что «стрелками» можно броню резать. Пиджак – как влитой, застегнут на все пуговицы. Подбородок опирается на аккуратно и туго завязанный узел галстука. Не человек – монумент!

Я вышел от него потрясенный. Глянул в зеркало – оттуда на меня смотрело жалкое существо в нелепых, сиреневых в клетку, широких мятых брюках и расстегнутой, завязанной узлом на животе, несвежей рубашке…

…В обеденный перерыв я оделся более-менее по-человечески, а всё, что на мне было до этого, оставил в первом попавшемся мусорном баке.
Важенина, увидев, как я вдруг переменился, сказала всего только одно слово. Из трех букв:
— О-о-о!

И я с удовлетворением подумал, что, конечно, до Николая Александровича мне еще расти и расти, но, по крайней мере, теперь звонков в редакцию и вопросов, а действительно ли я тот, за кого себя выдаю? – станет меньше…

 

Витязева
Людмила Яковлевна Витязева.
Снимок Владимира Макарчука.

Витязева

— Олег Владимирович, как вы сами видите свою полосу? Вас не было, и я вот так пока поставила, но, может быть, вы…
— Да нет, Людмила Яковлевна, мне кажется, вы все правильно сделали…

Тогда я не понимал, насколько это из ряда вон – ответственный секретарь интересуется мнением корреспондента, который в газете без году неделя, нравится ли ему, как поставлен на полосе его материал! Сейчас, когда я сам «рисую» газету, я это понимаю. Я, например, так не могу – считаю, что сам лучше всех знаю, как надо…

— Олег Владимирович, у меня вот здесь подписи нет к снимку… Посмотрите.
На фотографии – голые, изогнутые, словно извивающиеся от холода, стволы деревьев среди зимы…
И рука уже сама собой крепит строчки перезвоном ассонансов и аллитераций:

Здесь зимою окрест много мест,
где, уткнувшись хвостами в метели,
вниз деревья свисают с небес,
словно полые гибкие змеи…

Ей всегда нравились мои стихи.
И может быть поэтому, когда она уходила из «АИ», я написал ей на память не «капустное», а настоящее стихотворение:

В почтовом ящике лишь снег,
такой нетронутый, как рядом
в сугробе около ограды.
Хотел расчистить. Не успел.

От множества шагов дрожит
в углу буфет. И бьет настырно
в пустые склянки, чей пустырник
недавно был до капли слит…

Но не помог. Произошло
чуть раньше всё, чем полагалось.
…В печи открытою осталась
труба в тот вечер, как назло.

Ничего личного.
Было грустно.

 

Матвеева
Людмила Михайловна Матвеева.
Снимок Владимира Макарчука.

Людмила Михайловна

Почему она меня тогда, в 1992-м, приняла в «АИ», я до сих пор не понимаю. Как и не могу понять – почему не уволила, когда «Гермес» накрылся медным тазом.
Более того, взяла меня, который тогда не имел ни малейшего понятия о журналистике, в штат. Сначала корреспондентом. А вскоре – посадила на отдел.

Ведь так, как я тогда писал, в газету писать нельзя. Ни один другой редактор такие тексты не поставил бы. Одни названия чего стоят: «Кто-то пролетел над гнедой опушкой», «Там, где плавают ржавые крокодилы», «Рано утром, на рассвете, в двенадцать ноль-ноль»… В общем – авангард и андеграунд. А Матвеева этот мой «поток сознания» ставила. Номер за номером. Аудитория к такому не привыкла, аудитория была в недоумении, звонила и писала: «Вчера прочитал в вашей газете статью О. Шамрицкого и так ни хрена и не понял, про что он написал…».

У нее, я, собственно, и научился потом профессии.

Тому, например, что газета – это очень редко парящий творческий полет, и очень часто – тягомотная ежедневная рутина, выматывающий из тебя душу вон конвейер.

И тому, что ты в ответе за каждое написанное тобой и напечатанное в газете слово.  Но в ответе только перед ней. А уже она будет за тебя держать ответ перед всеми остальными.

И тому, что газету надо не любить, да и некогда ее любить, в ней просто надо изо дня в день, даже когда на пределе, вкалывать… От рассвета до заката.

Каждый год я клал ей на стол заявление об уходе. Она не уговаривала остаться, но ждала, что останусь. И делала все, чтобы остался. Получалось по-разному – чаще забирал назад, иногда уходил. А потом возвращался снова. Вздыхала и принимала, не упрекая.

Да и моя «вышка» с красным дипломом – тоже на её совести. Самому мне это — поступать или не поступать в университет — было по барабану.

А вот чему я у нее так и не смог научиться – так это называть всех и всегда только по имени-отчеству и быть со всеми строго на «вы»… Постоянно сбиваюсь.

 

Крыжик
Галина Николаевна Крыжик.
Снимок Владимира Макарчука.

Крыжик

Это было «В мире животных» и «Очевидное – невероятное» в одном флаконе.
— Шамрицкий! Посмотри какой… – она складывает губы, как для поцелуя, и издает неподражаемый звук, который должен выразить высшую степень восторга, переполняющего в этот миг её наивную душу, — …посмотри какой лапочка!
И показывает мне фотографию очередного кота.
— Галина Николаевна! Вы уже достали меня своими кошками! Сколько раз вам говорить, что у меня аллергия на всех этих котов!
— Фу! Какой ты скучный, Шамрицкий! Как ты вообще можешь так скучно жить на свете…

А она просто бредила чудесами — биоэнергетикой, инопланетянами, телепатией, Шамбалой, Мулдашевым, левитацией, полтергейстом, одним словом, всем тем, что казалось мне абсолютной белибердой. И каждый день ждала исполнения всех этих пустяшных чудес. Прямо здесь, в редакции, у неё и у меня на глазах!

— Шамрицкий! Жалко, что тебя только что здесь не было…
— Что, снова сириусяне прилетали?
— Нет. Приводили говорящую собаку…
— И сколько языков она уже знает?
— Шамрицкий, с тобой невозможно серьезно разговаривать!.. А она на самом деле сказала мне: «Мама»…
— Умная собачка, далеко побежит…

Она не сомневалась в существовании ведьм, вурдалаков, домовых, вампиров, индиго, зомби… В конце концов мне стали сниться кошмары по ночам: будто бегу я по редакционному коридору, а за мной гонится вся эта нечисть с тысячей дохлых кошек с собаками впридачу, вот-вот догонят и замочат, и вдруг внутренний голос мне говорит:
— Нарисуй круг! Нарисуй круг, если жизнь не надоела!
Остановился я, очертил вокруг себя круг: они окружили меня со всех сторон, орут, лают, мяукают, а достать не могут!
— А, сволочи, — кричу. – Врете, не возьмете!
И тут какая-то псина вдруг говорит:
— Позовите Галю!
Смотрю, ведут Крыжик.
— Галя! Где он? Где он?
И Крыжик безжалостно утыкает в меня свой указательный палец:
— Вот он!!!

Весело было.

 

Олег ШАМРИЦКИЙ

 

Темнеет
Темнеет...:(
Снимок Даниила Симонова.

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика