Возвращение

Рука тяжело поднялась и положила крест. Неуклюже положила, угловато. Сама по себе поднялась. Просто глаза увидели голубые купола церкви, голубые купола с крестами, и рука, словно припомнив что-то, поднялась и осенила.

Алапаевск Екатерининская церковь
Его глаза увидели голубые купола церкви, голубые купола с крестами,
и рука, словно припомнив что-то, поднялась и осенила…
Снимок Данилы Симонова.

Вокруг гудели сосны. Ноги сами переступали по чуть более темной, чем темнота вокруг, тропинке, земля была уже холодная, ступни мерзли, обувки-то не было, да и костям было холодно, одежка-то не больно теплая, теплую-то никто почему-то никогда не одевает, к тому же и истлела почти совсем, срок-то немалый прошел.

Но ноги верно шли, к воротам, не к обрыву, надо же помнили, что над рекой обрыв, крепко помнили, особенно левая, сломалась она тогда, как давно всё это было, а ведь помнят, не идут к обрыву.

Старик вышел за ограду кладбища, посмотрел на церковь, синеющую свежей побелкой, на зеленые, плотно прикрытые двери, медленно, словно на ощупь, подошел к краю обрыва – далеко внизу стелилась спокойной гладью вода.

Река Нейва у Екатерининской церкви
Старик медленно, словно на ощупь, подошел к краю обрыва –
далеко внизу стелилась спокойной гладью вода…
Снимок Даниила Симонова.

Вниз. К воде

Всё как прежде. Как и тогда. Только могил на кладбище стало побольше. Да, побольше стало могил. Оно и понятно. Умирают люди, каждый день чей-нибудь срок выходит. Глаза прищурились, всмотрелись и выхватили из темноты рядом с церковью какие-то постройки, не было их раньше, глаза были уверены – точно не было, как не было и этих елей вдоль ограды, да и самой ограды как есть тогда не было.

А ещё не было вот этого высокого столба – старик коснулся его рукой – столб обжег её, на мгновенье прочно приварил холодом металлических балок, но всего лишь на мгновенье, и разжал хватку, отпустил. Столб уходил высоко в небо, и когда взгляд старика добрался до его вершины, он уперся там в белые набалдашники, напоминающие в темноте черепа — от них во все стороны тянулись в темноту и бесследно растворялись в ней какие-то жгуты.

Рука ещё раз тронула столб, прислушалась, нет, она не помнила этого столба, не было его раньше. Зачем он тут, перед церковью? Рука ещё продолжала мучиться этой неразрешенной мыслью, а ноги уже сами спускались вниз, скользя по глине и запинаясь о камни, спешили-торопились к воде, к знакомому.

И когда старик спустился к реке, руки тоже потянулись к воде, зачерпнули пригоршню, смочили черное худое лицо. Вода ударила в ноздри – она пахла рыбной влагой и свежей землей.

Екатерининская церковь. Закат
Старик снова взглянул на церковь, и его беззубый рот улыбнулся –
он вспомнил многое, почти всё…
Снимок Влада Бочкарёва.

Старик выпрямился, одернул полуистлевшую белую рубаху, он почувствовал, что он узнает, и что его узнают тоже. Снова взглянул на церковь, белое пятно которой светилось над обрывом над рекой, и его беззубый рот улыбнулся – он вспомнил многое, почти всё: когда-то в этой церкви его крестили, об этом он не помнил, но это он знал точно, здесь он принял первое причастие, здесь исповедовался в первых грехах, здесь венчался с женой своей, Анастасией, сюда ходил ко всенощной, здесь, всегда знал, когда-то отслужат молебен за упокой его души.

Рука привычно и невольно потянулась к голове – снять шапку перед храмом, но шапки не было, и снимать было нечего. Старик пригладил редкими пучками торчащие там и сям на черепе волосы, и ступни его тронулись в путь вдоль берега, старик шёл домой и верил, точнее, почти наверное знал, что его ждут и ему будут рады.

Вечернее солнце над Алапаевском
Старик шел домой и верил, что его ждут и ему будут рады…
Снимок Влада Бочкарёва.

Домой

И улицу он сразу узнал: как-то так вышло, что когда он увидел её черный, сползающий к реке, язык, сердце его вдруг вздрогнуло, ему даже почудилось, что оно ударило, да нет, оно точно ударило, и его уши, и грудь услышали и почувствовали, что ударило, но всего один раз, один раз всего, и снова замерло – не по силам ему было сдвинуть с места давно уже свернувшуюся кровь, но один раз все-таки ударило, словно подсказало – вот она, твоя улица, Кукуйская улица, её так звали, потому что проходила мимо Кукуйки – ямы с водой, бывшей шахты, затопленной ещё до его рождения.

Кукуйская яма в Алапаевске
Кукуйская яма – бывшая шахта, затопленная водой.
Снимок Даниила Симонова.

А глаза уже внимательно ощупывали темные дома, и на углу первого из них от реки выхватили белую табличку с надписью, сузились зрачками и вырезали одну за другой черные буквы – улица Володарского.

«Эка, — подумал старик, — сколько ошибок в одном слове налепили, грамотеи!». Старик помотал головой и уже хотел идти дальше, как вдруг в нём промелькнула еще одна мысль: «Да ведь и слово-то само – бессмыслица какая-то…». Промелькнула и погасла, трудно было старику додумать её до конца, отвык.

А улица точно была Кукуйская, узнали её его ноги по этому крутому склону – не один раз спускались по нему к реке и поднимались от реки, с детства помнили. Узнали и засуетились, чаще и чаще стали прикасаться к земле ступнями – старик почти бежал.

Вот, ещё, ещё, ещё, ещё чуть-чуть…

Старик замер на полушаге — от неожиданности легкие даже глотнули воздуха, захлебнулись с непривычки, обожглись. Старик долго откашливался, пока не выдохнул из нутра наружу весь его, без остатка.

Глаза осторожно снова поднялись от земли – нет, они не ошиблись. Дома, его родного дома – не было. Не было ни стен, сложенных из плотно пригнанных друг к другу, скрепленных для ещё большей прочности шипами, брёвен, которые он сам отбирал в лесу, когда они ещё были деревьями, ни тяжелых ворот, ни окон, раскрывающих по утрам смеженные на ночь веки ставен – ничего не было.

Старик стоял перед длинной каменной стеной, теряющейся высоко, намного выше растущих рядом берез, в черном небе, зияющей черными провалами квадратных отверстий, внутри которых была только темнота, ни души. Он это понял сразу, что ни души, это он хорошо знал, когда вокруг нет ни души, это было ему знакомо лучше всего.

Встреча

И вдруг – где-то впереди на улице… послышались чьи-то шаги. Старик замер, даже глянул на свои ноги, нет, он не ошибся, шаги были не его, чужие. И они шли к нему, они приближались, стучали даже торопливо.

И ноги старика сами шагнули навстречу, шаг, потом другой. Губы его напряглись, с усилием разжались, тяжелый, так давно неподвижный язык с трудом шевельнулся во рту, и вдруг откуда-то глубоко изнутри, из мешанины тускло белеющих костей, полусгнившего мяса и лоскутьев истлевшей рубахи послышался такой тонкий и неуместный возглас:

— Послушай, мил человек…

Шаги, которые торопились ему навстречу, вдруг споткнулись и затаились. Потом раздался пронзительный женский визг, и шаги возобновились – частые-частые, они бежали, они удалялись, они неслись прочь, прочь от него, прочь… И старик понял, что его бросили. И ещё он понял, что он остался один в этом темном, таком знакомом городе, вдруг ставшем ему таким чужим, где больше нет его родного дома, где о нем никто не помнит, где его никто не ждет и где он никому не нужен.

На какое-то мгновенье он пожалел, что ушел. Ему вдруг захотелось вернуться назад – пусть там и одиноко, и тесно, и тяжко давит на грудь плита, на которой правильно, без ошибок, с ятями и ерами, красивой вязью высечено его имя – Фёдор Самоделов, сын Кузьмин, и звание – купец первой гильдии, но всё-таки днем там к нему, бывает, подходят, а не обходят далеко стороной, люди, и увидев плиту, смолкают почтительно, с уважением.

Но эта жалость сжала его лишь на мгновение. Он знал, что возврата нет. Уйти можно. Многие уходили. Потому что даже мертвый не может вынести одиночества, даже ему хочется, чтобы рядом была живая душа. Уйти можно. Вернуться назад нельзя. Никто ещё не возвращался… Никто ещё…

Старик запнулся на полумысли. У него в голове вдруг словно что-то лопнуло, и глаза неумолимо начала заполнять темнота, и узкого серпа луны, и тусклых звезд уже не стало хватать, чтобы её рассеять даже вблизи. И старику стало страшно, он бросился вслед за ускользающим светом, но глаза его уже знали – его не удержать.

Последнее, что он услышал и почувствовал – нарастающий гул впереди, прямо перед собой. Он сделал шаг ему навстречу и прислушался – гул продолжал нарастать, приближаясь. Старик радостно замычал, как мычит только что родившийся на свет беспомощный теленок, и сделал ещё один шаг навстречу. И почувствовал, как что-то ударило его, сначала в ноги, а потом в грудь…

Олег ШАМРИЦКИЙ

1992

P.S.

Из протокола №11 от 23 ноября 1992 года.

«В полночь на пересечении улиц Ленина и Володарского был обнаружен труп неизвестного пожилого мужчины. Жители расположенных рядом домов утверждают, что он был сбит неустановленной автомашиной, когда внезапно выскочил на проезжую часть непосредственно в опасной близости от неё. Документов при потерпевшем не обнаружено.

Ни номер, ни приметы автомобиля, который скрылся с места дорожно-транспортного происшествия, несмотря на проведенные оперативно-розыскные мероприятия установить не удалось. Свидетели утверждают, что номеров не было вообще, а также показывают, что за рулем тоже никого не заметили…».

Из протокола №17 от 23 ноября 1992 года.

«В результате осмотра места происшествия установлены следующие факты: утром 23 ноября на городском кладбище сторожем Таскаевым Н.Н были обнаружены в десяти метрах от места захоронения гражданина Самоделова Ф.К, 1843 года рождения, русского, ранее не судимого, вывернутые с его могилы плита и крест. Могила вскрыта, гроб пуст…».

Кладбище у Екатерининской церкви
На старом городском кладбище у Екатерининской церкви.
Снимок Валерия Баякина.

Комментарии 1

  • Из глубины невьянских руд встают купеческие тени, вернуться к прошлому зовут, но тени сразу не поймут всех мировых хитросплетений, иных мечтаний поколений,что капитал назад вернут ,затем вернутся ваши тени.

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика