Из-под-вала, или Бритва Ван Гога

Ваг Гог. Едоки картофеля.
На столе парит картошка...

Увертюра, или Пролог

Темно было. Сыро.
Наверное, очень холодно босиком по земляному, плотно прибитому множеством ступней, полу. У меня вон в туфлях и то ноги озябли, а он босиком. Подошвы грязные, огрубели…
Протискиваюсь следом по узкому проходу, стены слезятся. Первобытной слизью, от начала. И всё на ощупь, на ощупь, ничего не видно, тьма. И дышать трудно – влага беспредельная.

— Тебе можно и не ходить на работу. Даже если проверить захотят, тут ты, или нет тебя, всё равно не найдут…

— Ага. Меня позавчера проверяли. Надоело здесь сидеть, пошел в читалку, Кэндзабуро дочитывать…

— «Футбол»?

— Не, то я дочитал. Там эпизод есть – когда он голову побрил, красной краской выкрасил и повесился… Смешно очень. Я сейчас «Опоздавшую» читаю… Так вот, о чем это я? А, да, ушел позавчера, а начальство привалило. Я возвращаюсь – а они толпой мне навстречу орут:

— Ты где был? Ты где шляешься? Тебя почему на рабочем месте нет? Мы тебя везде искали, весь подвал излазили…

Ни фига, думаю, что за ор, что за дела вдруг? Я тоже в ответ озверел:

— Где искали? Где, я вас спрашиваю? Показывай! Показывай, где искали!

Потащил их сюда, в подвал, в один угол завел:

— Здесь, — говорю, — искали?

Они мне:

— Да искали, искали здесь!

Ладно, в другой угол их потащил:

— А тут, — говорю, — искали?

— Да, — говорят, — искали! Тут тоже искали! Несколько раз тут тебя искали и ни разу не нашли!

Ладно, потащил их дальше, туда, где даже сам ещё ни разу в жизни не был.

— А здесь, — говорю, – вот здесь искали?

Смотрю, заткнулись, стоят, мнутся.

— Так искали или нет?

— Нет, здесь не искали…

— А зря! Я как раз вот здесь и был!

Ваг Гог. Автопортрет с отрезанный ухом и трубкой.
Спокойно трубку докурил до конца, спокойно улыбку стёр с лица...

Поговорим, брат...

И темнота впереди меня, вдруг, как привидение, довольно загыгыкала.

— Всё, абзац. Пришли.

Он щелкнул выключателем и сотворил под потолком тусклый свет. Сороковатка.
Выступил ближе из полутьмы, из пустого ничего. Лицо другое и чужое, красноватое, как только что обожженная глина, и неподвижное, как слепок. Не узнать его здесь.

— Садись, давай! – он подтолкнул ко мне ногой пустой деревянный ящик.

Уселись. Он – тяжело и свободно, а я – слегка, на полусогнутых, не уселся даже, а словно присел, как на корточки, на самый краешек. Брюки только вчера выстирал и погладил… Мерзко. И чего сюда с ним поперся?

— Что, здесь и работаешь?

Во, спросил! Но он не стал цепляться. Раньше бы прикололся бы, не спустил.

— Да нет… Здесь отдыхаю. Думаю… А работаю там, наверху.

— Метешь?

— Ага. Не всё уносимо ветром…

Я подхватил:
— …не всё метла, широко забирая по двору…

Но он не подхватил.

Снова молчим. Он на меня не смотрит. И не спрашивает ничего. Словно я у него вот так вот каждый день тут сижу.

— Давно ты тут?

— Да почти полгода.

Ерундовый какой-то разговор получается. Не за этим ведь шёл к нему.

Ван Гог. Ночное кафе
Ноктюрн на флейте водосточных труб...

Продолжаем разговор

Как его достать? И уже со злостью, с издевкой, чтобы достало, чтобы заколобродил:

— Дворик, значит, подметаешь? С высшим гуманитарным – и вжик-вжик! Вжжжжжж-и-и-ик! Чего сюда вдруг полез?

— Да надоело дурью маяться, вот и полез.

Спокойно так сказал, вроде даже словно с отмашкой, как от мухи назойливой.
Не знаю, как дальше. И выкладываю всё подряд, отрывисто, бессвязно…

— Да… Давно не виделись… Не ожидал, что ты так… Того… Дал ты, вообще… Поговорить с тобой хотел про веру… Про Бога то есть… На бирже сейчас кантуюсь, брокером…

Достал-таки! Удивился он, что я в брокерах хожу, даже головой мотнул, словно телёнок.

— А что? Нормально — ты вот в дворниках, а я в брокерах, ха-ха… А ещё в газету пишу…

И вдруг ляпнул:

— Интервью с тобой хотел сделать! Типа, знакомьтесь, на пороге жизни…

— И чего?

— Что чего?

— Ну, давай делай, если хотел. Мог бы и без меня написать. Мысли мои знаешь. И ныне там.

Ну, конечно, мысли его знаю, как же… Много раз сказано, да ни разу, чтобы внятно и до конца. И снова молчим. Под самым потолком – узкой полоской светится-рябит пылью оконная щель.

Ваг Гог. Улица с тополями на закате
Дороги, которые мы выбираем...

Спор о вере, Боге и дьяволе

— Значит, веруешь?

Ответил без сомнения. Не задержавшись.

— Верую.

— В Бога?

— Ну…

— По-прежнему?

— По-прежнему.

То, что верует, я и не сомневался, мне надо было убедиться, что по-прежнему, только этим он мне сейчас и интересен, только из-за этого и полез за ним сюда. В отглаженных брюках. Ну, вот сейчас я его и разопну! Вытряхну из него все его сокровенные мыслишки! Только из-зо всей силы надо, чтобы – бац, и по самую шляпку!

— И в церковь по-прежнему ходишь?

— Не хожу…

— Значит, в Бога веруешь, а в церковь не ходишь…

— Ты к чему клонишь?

— Так концы как-то не сходятся…

Всё! Заглотил. Глубоко заглотил, уже не сорвется. Вон как свои рыбьи глаза выпучил, сейчас забьет плавниками.
И он и вправду забил.

Ван Гог. Звездная ночь
Как звездит!

— Это у тебя не сходятся, а у меня сходятся! Бог – он вне церкви! Церковь – она культ, обряд, пыль в глаза. Для слабых, для тех, кто Бога без выкрутасов принять не может, о суете своей, о почесываниях всяких, больше, чем о вечности думает…

Подзадорить его сейчас! Подзадорить! Подергать за крючок, чтобы затрепыхался.

— Непонятно говоришь! Не пойму я тебя совсем что-то…

Он терпеть не может, когда его не понимают.

— И понимать нечего! Вера в Бога – это наедине. Чтобы не знал никто. Нечего тут представления разные...

Понимаю его, прекрасно всё понимаю, но туплю, чтобы он из воды по самые жабры высунулся, чтобы воздухом задыхаться начал!

— А, так ты за Бога, но против обряда, да?

— Да не против я… Только обряд – это для слабых. Для тех, кому Бога, таким, какой он есть, принять трудно…

— А какой это такой он есть, по-твоему?

Ну, сейчас-то он начнет! Сейчас самую мысль-то и выложит!

— Жестокий и непостижимый по человеческим меркам…

Вот оно. Вот так вот. Припечатал. Но мне вот так – мало.

— Бог жестокий? Наш Бог жестокий? Ну, нет, здесь ты не того, не расчухал. Наш Бог – любовь и прощение…

— Сам ты ничего не расчухал! Ответь вот – Бог, он, по-твоему, какой?

Сейчас я ему подыграю, чтобы ещё пуще разошелся, и все до пепла выложил.

— По-моему, Бог – он творец всего сущего, всесильный, всезнающий, всеблагой…

— Значит, творец всего сущего, говоришь?

— Да, конечно… Он всё сотворил!

— И зло тоже?

— Ну нет! Как он мог сотворить зло, если он всеблагой? Нет, Бог может творить только добро…

— А зло тогда откуда? Кто его творит? Ведь оно существует, надеюсь, ты с этим спорить не станешь…

— Не стану, конечно, что я, дурак, что ли? Зло творит дьявол, подлянки разные строит…

— Дьявол, говоришь? А откуда он взялся, дьявол этот, если всё Бог сотворил? Выходит, и дьявола тоже он?

— Нет, дьявола он сотворить не мог, Бог творит только добро…

Так, кажется, по второму кругу пошли. Надо как-то выруливать из этого замкнутого круга, а то он опять, как всегда, снова всё в цирк превратит.

— Нет, дьявола он сотворить не мог… Дьявол, значит, был сам по себе, вот!

— Ха! Выходит, Бог тогда, во-первых, сотворил совсем не всё, значит, он не творец всего сущего, а во-вторых, он с этим несотворенным дьяволом справиться никак всё не может, всесильный наш…

Замялся тут я. Снова он меня тут срезает – не неопровержимостью, а напором, уверенностью в правоте. В его, не в моей. Сколько раз уже слышал эту его галиматью, и знаю, как его тут застопорить до ступора, а вот все равно под его напором мысли вразброд и врассыпную – и пауза.

Ван Гог. Красные виноградники в Арле
Золотистого мёда струя из бутылки текла…

А заминка в споре – хуже нет. Он сейчас почувствует и примет за слабину. Уже почувствовал и принял.

— А! Замолчал! Нечем крыть-то! Ну, чего заткнулся-то, давай, возрази, давай! Хорошо ведь начал!

Вот в этом — он весь. Давит своей железной логикой, удав, не вывернешься… С тоской смотрю на полоску тверди небесной над твердью земной в щели под потолком. Снаружи что-то живое тюкнулось о стекло и отлетело. Быстро так. Не успеть даже понять, что за тварь живая, что за творение Божие…
Сейчас начнет за меня свои собственные чугунные аргументы крушить. Всегда вот так – для него в наших спорах главное — не дать мне его размазать, а сделать так, чтобы он мог сам себя размазать вместо меня, и тем самым размазать и меня. Как бы косвенно. Мимоходом. Чтобы я не очень и заметил. Но я заметил. Давно уже.

— Держи!

Чего это он мне сует? А, яблоко… Тьфу, кислятина какая. И знал ведь что незрелое, а всё равно взял. И не только взял, но и откусил. Вот всегда так.
А он уже вещает мне покровительственно, сверху вниз:

— Туфта всё это, все эти рассуждения… Прав ты, есть Бог! Бог – творец всего сущего, всемогущий и всеблагой!

Я вяло откатываю ему назад всё, что он только что на меня накатил:

— Ну, а как же дьявол, зло там всякое…

— Нет никакого дьявола! А зло… Что есть зло? Плод незрелого человеческого разума – вот что такое зло! Нет никакого зла! Все сотворил Бог, а Бог всеблаг, и сотворить зла он не мог!

— Как нет зла? Да ты посмотри вокруг! Его же сколько угодно…

— Нет никакого зла и быть не может! А то, что мы находим в творении Божьем зло, означает только, что мы Бога не постигли! То, что по нашим человеческим понятиям зло, по-Божески – добро.

— Ну ни фига ты вывернул! Ведь тогда вся нравственность летит к чёрту!

— Да! Вся человеческая нравственность! Но кто сказал, что она от Бога?

— Он сказал! Он сам! В заповедях! Не мог он…

И вдруг меня осенило. Сейчас я ему врежу! Богослов с задних дворов… И я врезал.

— Значит, ты утверждаешь, что всё сотворил Бог, и что творение его совершенно?

— Да. Так.

— А разум называешь незрелым?

Он не заметил капкана.

— Да.

— Разум, который сотворил Бог!

Теперь он замялся. Не ожидал, что я его так подрезать смогу. Если творение Божие совершенно, то отчего вдруг разум-то незрелый? Гы-гы…
Но он оклемался. Быстро. И вывернулся.

— Это по нашим человеческим понятиям незрелый… А по замыслу – это кажущаяся незрелость, а на самом деле зрелость и совершенство, поскольку Богом сотворено, и мышление наше, такое как есть, на самом деле более совершенно, чем то, которое мы в помыслах своих за совершенное держим…

— Но это же… это же… непостижимо! И жестоко!

— А я тебе что говорю? Бог с нашей человеческой колокольни только таким и может быть – непостижимым и жестоким, хотя на самом деле он всеблаг и совершенен!

— Постой, постой… А жестокость-то в чем, если все совершенно, всё правильно и всё сходится…

— А ты сам, что ли не понял всё ещё? Не дошло?

— Нет…

— Да вот в этой самой непостижимости жестокость и есть!

Ван Гог. Пейзаж в Овере после дождя
Четверг. После дождя.

Я понял его.
Полностью и до конца.
Но писать об этом не стану.
Нафиг надо…

— И в такого Бога ты и веруешь?

— Да. В такого.

Вот он – его выход. Начало всех начал и конец всех концов. Протащил он как-то себя в эту щель, а я вот в неё не пролез за ним. Застрял.
Не по нутру мне все это. Снова вон сколько всего наворочали, а к чему пришли, чем кончили? Пшиком. Щелчком выключателя – и снова темнотой вокруг.

Наружу. На воздух

Опять, слепые, поползли по узкому сырому проходу в прохладу вечереющего двора. Туда, где шумят, истекают медом липы, и где гудят шмели в белых сугробах дичек.

Ваг Гог. Ветки цветущего миндаля
В парке Чаир распускаются розы, в парке Чаир расцветает миндаль…

Когда вылезли, он сразу замахал метлой – вжик-вжик, вжик-вжик…
Удаляясь от меня прочь. Босиком. Не оглядываясь.
Я тоже пошел прочь от него. Без оглядки.
Мимо деревянного крылатого быка рядом с песочницей, в которой играли дети.

 

Олег ШАМРИЦКИЙ

 

Ваг Гог. Пшеничное поле с воронами
Уходя, уходи…

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика